Рождественский гусь. Сочельник
«Мне хотелось, — говорит художник, — передать детское ощущение, предшествующее Рождеству. Когда детей гонят из дома, чтоб не мешались под ногами, чтобы подготовить дом к празднику, они оказываются на улице, смотрят вокруг себя, и все именно в этот день начинается казаться им сказочным: ветки березы висят как елочные украшения, снег похож на вкусный гулливеровский огромный зефир, тени на снегу смотрятся как упавшие синие ткани, знакомые деревенские мальчишки, катающиеся с гор, видятся сказочными гномами, а взрослые на улице – родными тетушками и дядюшками. А в воздухе пахнет елочной пылью, чисто вымытыми полами и барбарисовой карамелью.»
На улице – никого. Значит все взрослые дома, заняты, готовятся к Рождеству. Только дети играют в снежки, катаются на санках…
Женщины, заговорившись у колодца, советуются (естественно, спрашивает молодая), что и как делать в Рождество, что можно в этот день, что нельзя. Нельзя, например, есть до первой звезды, ругаться, стирать, подметать пол… Молодая вместе с тазом белья несла гуся, встретив знакомую, поставила корзинку с гусем на снег и, скорее всего, спрашивает, как его приготовить.
Приготовление рождественского гуся – это целый обряд, целый спектакль. Тут важно все: и чем кормить гуся, перед тем как он пойдет на праздничный стол, и как его разделывать, и чем фаршировать, и с чем готовить и как готовить. Важно и как украсить и как подать на стол.
Дело даже не столько в гусе, сколько в предмете, вокруг которого в канун Рождества начинается радостная суматоха. Чем больше души вложит каждый в свое маленькое или большое участие во всем этом, тем радостнее и глубже для всех само Рождество. Вкладывая свою любовь в предмет, мы многократно умножаем любовь вокруг себя.
Когда дети знают, что и им отведена важная роль в этом семейном спектакле, то, переживая вместе со всеми атмосферу праздника, они чувствуют, что в этом есть и их заслуга. И таким образом собственный труд каждого в памяти запоминается не как нечто подневольное и неприятное, а как счастье. Потом, в их взрослой жизни, будет и нерадостный труд, как бывает у каждого из нас, но вот именно это детское приятное, даже восторженное ощущение, которое они сейчас испытают, оно на всю жизнь останется с ними.
С другой стороны именно духовное (а в детстве духовное есть сказочное) восприятие действительности, вера в то, что совершающееся очень важно, имеет глубокий, невидимый обычному зрению смысл, скрашивало жизнь, примиряло человека с долгом, с действиями и делами, которые чисто физически, может быть, не очень-то и приятны, тяжелы, скучны и так далее. Это и позволяло, например, русской женщине на свадьбе целый день (а то и несколько дней) находиться, будучи одетой в тяжелый русский национальный костюм…Она должна была просто быть в этом костюме, ничего не делать, но просто украшать собой свадьбу. Знала, что это нужно для всех, и терпела. Запас терпения, нарабатывавшийся при поддержке души, потом очень помогал во взрослой жизни, когда работа не приносила радости.
Вот почему так важно, чтобы дети обязательно участвовали во всех приготовлениях к праздникам, в том числе и к Рождеству, учились испытывать удовольствие от собственных неспешных и аккуратных действий, которые приближают и умножают общую радость. Чтобы они наблюдали, как родители готовятся к празднику, как говорят о приближающемся празднике, загадочно улыбаясь и понижая голос, отчего ребенок проникается загадочностью и таинственностью главного события, которого все так ждут.
Конечно, в большей степени взрослые играют в таинственность ради детей, чтобы поддерживать энергию их внутреннего сказочного мира, но отчасти – и для себя, потому что и взрослым нужно немножко сказки среди жизненной прозы, особенно накануне Рождества. И здесь гусь, конечно, становится сказочным. Его не убивают на кухне, жестоко отрубая голову топором и бросая, как беспомощную тряпку на кухонный стол. (Какой ребенок выдержит такую картину?) Нет, гусь волшебным образом превращается в то самое поджаристое в яблоках чудо, от которого исходит в Рождество такой чудесный запах. Он даже сам, невидимый для всех, смотрит с радостью, как восхищены все, какой при виде этого блюда у всех просыпается аппетит, как ждут дети каждый своего кусочка и как мама бережно обходит с гусем вокруг стола и одаривает всех, следя за тем, чтобы никто не был забыт. И дети, слыша эту рождественскую сказку от мамы или бабушки, даже оглядываются по сторонам: а откуда же на их праздничный ужин смотрит живой гусь…Как не запомнить им это потом на всю жизнь?
Смерть гуся в этом случае и не воспринималась всеми, как что-то трагическое. Почему в древности и у многих народов назначенные быть принесенными в жертву люди радовались, что удостоились такой высокой чести. У инков и ацтеков, например, юноши, которых должны были выбрать жрецы для жертвы, состязались за право быть выбранными.
Не случайно все встречи в деревне обычно происходят у колодца. Колодец – глубинная доминанта деревни, привязывающая к корням и в то же время поддерживающая проточность в человеке. А значит говорливость, желание что-то узнать новое и отдать то, что знаешь сам. Особенно усиливается проточность в женщинах, чья природа вообще близка к природе колодца. Вот почему они могут стоять возле колодца часами и разговаривать. А еще женщины близки колодцу своей способностью накапливать хорошее, отслаивая все плохое. Колодец копит воду и отдает, потом снова наполняется. Так и женщина…В общем, колодец — это женское место в деревне, как женское лоно. Наверное, поэтому мужики у колодца долго не задерживаются, им неловко здесь стоять, их словно ветром сносит. А колодец, как роженица, дарит жизнь всему: воде, которую из него берут, словам, которые возле него звучат, делам, которые с него начинаются.
Встречи у колодца – это вечная картинка, смена поколений. Кот с гусем меняются через 5-6 лет, бабка с молодухой – через 30-40, но и колодец будет заменен другим лет через 200-250, впрочем, как и сама деревня…
Почему гусь, в честь которого названа картина, смещен вправо и почти незаметен? Это прием старых мастеров, которые специально замаскировывали центр картины, чтобы зритель в поисках главного рассмотрел всю картину (сначала — солнышко, потом – синее небо, потом тени, потом, деревню, этих женщин у колодца, и только потом гуся.) и сам нашел главное. Получается картина-загадка. А зритель, мысленно перемещаясь по картине и дойдя до гуся, умнеет и становится достоин того пьедестала, на который возводит гуся Рождество.