Иконописец
Картина должна учить мыслить и понимать жизнь, а икона? Она может приближать к Богу, как бы выстраивать душу… Человек подошел к иконе, у него в голове был хаос, о том думал, о сем…А посмотрел, и как будто душевное небо очистилось от туч. Значит, икона выводит тебя на такой светлый уровень в себе, на который раньше ты не выходил, эта часть души как бы спала…
«Моя бабушка Анна, — вспоминает художник, — всегда день начинала с иконы. Встанет, перекрестится и идет в угол к Образу. Встанет, покрестится и приговаривает: «Господи, благослови!» И только после этого начинает деловой обряд дня. Я перечитал много литературы о том, как гармонично планировать день, чтобы он всегда был успешным. И увидел, что на благополучие влияет духовный настрой, энергия мысли и слова. В данном случае – слова молитвы. Мне, например, помогает молитва, которую я написал фломастером на стене своей мастерской: «Господи, какой у меня сегодня счастливый день у меня. Господи, благодарю тебя!» Икона помогает мне создать интерьер интеллектуальнее, чем я, поднимает авторитет моей Родины и мне не стыдно пригласить в гости любого иностранца…»
Икона – это духовное явление. Она напоминает, какое духовное богатство сосредоточено внутри каждого из нас, не меньшее, чем у таких подвижников духа, как старцы. Просто у них это богатство все время в действии, все время работает (ведь житейские хлопоты уже не мешают заниматься душой), а у нас оно за семью запорами, на самом дне души.
Но, раз икона обладает такой силой, что освещает нас изнутри, так что мы начинаем видеть то, что не видели, то какой же силой должен обладать иконописец, чтобы написать ее? Чтобы накопить эту силу, обет ли молчания он должен принять на целый год, как Андрей Рублев в 1408 году перед написанием «Троицы»? Или месяц, два, три перебирать и рассматривать старые иконы, как это делает иконописец на картине, набираясь этого крепкого духа, воспитанного суровой жизнью, этой истовой веры и стойкости, как у протопопа Аввакума? Или переписать Евангелие, может быть, и не один раз, как это делали в XI веке ученики первого нашего иконописца Киевско-Печерской Лавры Алимпия? До тех пор, пока открывшийся Божественный Свет не ввергнет душу в трепет…Вот этот трепет-то и нужен для написания иконы. Потому что только тогда и будешь писать ее не собственной рукой и не кистью, а десницей самого бога, чей замысел только в таком состоянии и прочитаешь. А состояние это таково, что у некоторых иконописцев, когда писали распятие, даже раны открывались на ладонях…
С другой стороны нельзя писать икону и без душевного смирения. До какой степени? Вплоть до ощущения, что недостоин писать. Духовный человек чище. А когда ты чист, то грязные пятна выделяются. Когда же ты весь погряз в грехах, тебе кажется, что ты чист. Скромность — от смирения. Кто унижен, тот возвысится. Чем я ниже, тем выше. Старцы вот не имеют благ, живут на хлебе и воде. И говорят о себе: я самый большой грешник. Это не чувство вины, а смирение, чувство малости своей… В каждом веке степень смирения была разная. Например, в XIV веке у Феофана Грека все лики гневные, страшные…Он и сам понимал, что не по чину берет на себя роль Вседержителя и Верховного Судии, но гордыня мешала смириться. А у Андрея Рублева уже все мягкое, нежное, уступчивое. Поднялся человек до смирения, справился с собой…
Почему икону не напишешь без душевного смирения? Потому что икона – не портрет человека с его земными страстями, но духовный образ (например, облик святого), сосредоточение того лучшего, что есть в каждом из нас. Разве может этот образ выглядеть гневным или расслабленным, сытым или неряшливым? Даже сами по себе эти слова рядом со словом «икона» звучат странно – они из нашей ежедневной бытовой жизни, к духовному миру не имеющие отношение. Поэтому, когда в XVII веке иконописцы стали писать иконы на светский манер, то против этого восстал неистовый протопоп Аввакум, который жизнью заплатил за свою правоту.
«Умножилось в русской земле, — писал он, — иконного письма неподобного. Изографы пишут, а власти соблаговоляют им, и все грядут в область погибели, друг за друга уцепившеся. Пишут Спасов образ – лицо одутловато, уста червонные, власы кудрявые, руки и мышцы толстые…Старые добрые изографы писали не так подобие святых: лицо и руки и все чувства отончали, измождали от поста и труда и всякие скорби. А вы ныне подобие их изменили, пишете таковых же, каковы сами.»
Кто-то может не согласиться с протопопом Аввакумом, сказав, что, мол, раз икона – духовный образ, то и страсти человеческие должны изображаться, потому как они передают движения души. А изможденные «от поста и труда и всяких скорбей» лики – не сам духовный образ, а скорее путь к этому образу, как бывает с человеком, который, желая похудеть, укрощает все свои потребности, усмиряет желания, зато потом, помолодев и ощутив в себе прилив новых сил, сияет словно солнце…
Что тут возразить? Икона – это дверь в такой огромный духовный мир, до сих пор малоисследованный, что о ней можно говорить и спорить до бесконечности, открывая новые и новые горизонты. Но многое прояснится, если прочитать написанную почти сто лет назад книгу князя Евгения Трубецкого «Три очерка о русской иконе», лучшее из всего, написанного об иконе.
Видя в ней «праобраз грядущего храмового человечества», который пока «невидим в нынешних грешных людях, а только угадываем», Трубецкой задает вопрос: «что означает в этом изображении истонченная телесность»? И сам же отвечает:
«Это резко выраженное отрицание того биологизма, который возводит насыщение плоти в высшую и безусловную заповедь. Ведь именно этой заповедью оправдывается не только жестокое отношение человека к низшей твари, но и право каждого народа на расправу с другими народами, препятствующими его насыщению. Изможденные лики святых на иконах противопоставляют этому кровавому царству самодовлеющей и сытой плоти не только истонченные чувства, но прежде всего – новую норму жизненных отношений…Воздержание от еды, смирение плоти служит непременным условием одухотворения человеческого облика».
Как будто в наши дни заглядывает князь, как будто из своего далекого 1915 года видит, как насыщение плоти по всему миру уже едва ли не на государственном уровне провозглашается целью жизни!
Бесстрастность икон – это взлет над земными страстями, над бесконечной и повсеместной гонкой за удовольствиями. Жесты крест-накрест сложенных рук. Спокойные позы. Гармония, разлитая во всем. Это – мост в горний мир, свободный от низменных стремлений. Икона призвана поднять человека наверх, оторвать его от низких мыслей. Это очень непросто…Даже когда он сам приходит на исповедь и просит:
«Батюшка, помогите перестать испытывать зависть. Когда у соседа что-то новое появится, я прямо-таки изнываю – или убить мне его хочется или отнять».
А батюшка говорит ему: «Смотри на икону».
Тот смотрит, потом говорит: «Смотрю батюшка, но все равно завидую…»
А батюшка ему: «Ты в себя смотришь, а не на икону. Посмотри еще раз, разве там есть жадность, зависть, гнев?»
…Иконописец вглядывается в старую икону, то приближая, то отдаляя ее от глаз. Наконец, находит такое положение, когда он вдруг чувствует, что что-то изменилось. То он смотрел на икону, ожидая, что она что-то подскажет, чем-то поможет, наведет на какие-то мысли. И это было пустое занятие. Икона не открывалась и ничего не хотела говорить. Но вот сейчас, когда он забылся и как будто даже задремал, забыв о том, что что-то хотел от иконы, от нее как будто пошел свет, ровное тихое сияние, стоящее над иконой. И он понял, что бег его по жизни почти остановился, раз он увидел это сияние. Сияние тишины.