Пир Ивана IV (Грозного)
в Александровской слободе
Еще в школе художник зачитывался книгой Алексея Толстого «Князь Серебряный». Тем более, что центр Опричнины, Александрова Слобода, находится в часе езды от Юрьева-Польского. И с мальчишками часами обсуждал эту книгу. В том числе и то, что ели и пили на этих пирах, как все происходило. Книга «Князь Серебряный» А.Толстого, которую знают многие, совсем без цветных картинок. Незанятая ниша. Твори, пробуй! А у Толстого в книге многое описано, в том числе и жизнь Александровской слободы (он подробно изучал воспоминания иностранных гостей и опричников-иностранцев).
Пир вообще играет важную роль в истории. Многие художники посвятили ей свои картины. Это «Троица» Андрея Рублева, «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи, «Брак в Кане Галилейской» Паоло Веронезе… То есть пир всегда несет огромную духовную нагрузку. В одном случае он духовно объединяет, в другом приводит к расколу, в третьем на нем происходит чудо…Многие политики пир использовали для решения своих проблем. Скажем, Цезарь Борджиа и Иван Грозный на пирах травили ядом неугодных себе приближенных.
Пир (а повседневно — трапеза) — это форма человеческого общения, закрепляющая какое-то важное событие: поминки, свадьбу, помолвку, крещение, юбилей. И эта традиция закрепления прочно осела в нашем сознании, особенно у женщин, потому что они – хранители ритуалов, обрядов (женщина на планете отвечает за обряд). До сих пор, если, например, вы пришли к кому-то, а хозяйке нечем вас угостить, она очень переживает: «ой, даже угостить-то вас нечем…» Или когда все поели, хозяйка говорит: «а чай?» И, если все отказываются (Мол, куда, больше не лезет), очень огорчается: «ну как же, ведь так нельзя, как же без чая, я ведь и пирог испекла…» То есть воспринимает отказ как трагедию. Кто-то говорит ей: «да ладно, подумаешь, мы сыты и довольны.» А ей важно, для нее невозможность соблюсти ритуал – трагедия.
Почему? Потому что обряд у нас (в первую очередь у женщин) — в крови. Если не соблюсти, мир разрушится! Это в подсознании. А реально – что-то важное упустишь. То есть в трапезе, за чаем можно сказать друг другу намного больше и глубже, чем мимолетом, на скорости, с экономией времени…Для раскрытия души, для включения глубинных слоев нашего «Я» нужна атмосфера…
Раз пир – обряд, то каждая деталь этого обряда играет свою роль. Например, расположение участников, как в шахматной партии, где у каждой фигуры есть свое место. Кто как сидит? Сам царь, конечно, в центре. В его левой руке четырехкилограммовый посох, который в этот день неизвестно кого пронзит. Рядом с царем («Близ царя – близ чести») слева сын Иван. Справа – его правая рука Малюта Скуратов. Слева – первый советник царя Алексей Басманов, за ним — митрополит. Дальше бояре, опричники, по знатности и значимости.
Да, и трапеза и тем более пир это — обряд, а обряд – это механизм запуска каких-то важных процессов в нас. Может, как раз именно тех, что «включают» в нас духовный уровень. Без обряда они не включаются. Это – мостик в духовное. Простейший физиологический процесс – поглощение пищи – с помощью обряда становится духовным процессом.
А поскольку трапеза (и пир, как ее высшая фаза) — духовный процесс и он сопровождается выплесками энергии, переходом энергий из одного вида в другой, то имеет значение все: и цвет предметов, и форма их, и качество материала. Важна, например, и форма стола, за которым происходит трапеза. В равной доброжелательной атмосфере стол круглый. В жесткой диктаторской – длинный квадратный.
Когда нам предлагают присесть перед дорогой, это тоже простенький обряд, замедляющий нас. Когда знакомые верующие нам советуют: «почаще ходите в храм, участвуйте в службе», то подспудно это означает воспитание в себе привычки к обрядам (обрядолюбие), которые в церкви – во всем. Вся служба – один сплошной обряд. И там никому не придет в голову их сокращать. Поэтому нам надо их сохранять, чтобы, все больше торопясь по жизни (а жизнь ускоряется, это заметно и на глаз), мы не лишали себя духовности, которая всегда «зажигается» через обряд-ритуал…
Пир (да и трапеза тоже) – это еще и театр (в театре-то мы ритуалы соблюдаем, женщины даже туфельки туда приносят и одевают). Здесь тоже есть своя завязка, кульминационный момент и развязка. Важны и декорации, и дизайн стола, и кулинария, и психология. Здесь, на пиру у Ивана Грозного это одежды, позы, блюда, лица. И не случайно драматург Э.Радзинский сказал про Ивана Грозного, что «это – актер, который любит рядиться, наряжаться, режиссировать и лицедействовать». Он и на дыбу ходил, как актер и режиссер. Там он кричал, разыгрывал доброго, понимающего царя, потом резко менял обличье, превращаясь в карающего палача.
Пир проявляет русский характер. Еще со времен князя Владимира Красно Солнышко у нас наливали кубок объемом в литр или больше. Оставить нельзя – его не поставишь. А выпить – значит упасть под стол, и тебя унесут. Вот этот обычай до сих пор и остался. В Гусь-Хрустальном до сих пор делают хрустальные кубки в виде закрученного рога, который не поставишь. Надо пить до дна. Отсюда и обычай: куда придешь, все сразу кричат: «Штрафной ему!» И наливают такой вот рог: а слабо осушить?!? Иностранцы всегда этого обычая смертельно боялись.
Именно этот обычай является кульминацией пира. Лабиринт картины (то есть рассматривать ее можно с данного фрагмента) начинается с боярина, который провинился, находится в опале. И сейчас на пиру с него царь либо снимет опалу, либо ему поднесут, как дар от царя, отравленный кубок. Все на него смотрят. И вот кубок подают опальному боярину. Смеется опричник, ему это забава, а справа бояре в напряжении – ждут, что будет, с отравой вино или без. А вот пожилой боярин, который это все уже видел…Во времена Грозного все были готовы ко всему. Не упадет, значит пронесло. Если упадет, скажут: «Опился боярин, унесите.» И с тех пор считается опальным, после чего имение его разворовывается дочиста. Поэтому сам боярин уже прощается с жизнью.
«Мне надо было много прочитать, — рассказывает художник, — чтобы не обмануться исторически. По книгам я видел, что полжизни Иван был наивным и доверчивым, полжизни – строгим, жестким, требовательным. И я решил, что в картине не буду давать своей оценки, а постараюсь показать русское возрождение, которое началось при Иване Грозном и при нем же и закончилось. Государство было большое, уязвимое, было трудно его защитить. И Иван делал все, чтобы укрепить свое царство легендами о дивной, сказочно богатой, загадочной Руси. Отсюда костюмированные пиры на золоте, удивляющие иностранцев.
Это был самый роскошный во всех проявлениях спектакль по приему гостей. То, что видели иностранцы на этом пиру, не было нигде в мире. Сколько видов кулинарных блюд со всех концов страны, причем из мест, где живность водится только там и больше нигде.. Например, ряпушку – «царскую селедку» (она водится только в Плещеевом озере) везли живую в деревянных кадушках из Переславля-Залесского. Крупных осетров привозили из дальних монастырей живыми в огромных дубовых бочках. Перечисляя в 50х годах XVI века природные богатства Руси, француз Жак Маржерет поражается обилию меда, хлеба, скота, превосходной рыбы (стерляди, белуги, осетра, семги): «Подобного богатства нет в Европе».
Пиры Ивана Грозного подробно описаны очевидцами, английскими послами и путешественниками Джеромом Горсеем, Ж. Маржеретом, А. Джениксенем, Р. Ченслором, К. Адамсом.
Полы были устланы сказочными персидскими коврами. Сотни разных подносов, тарелок, кубков, братин, яндов, кувшинов из золота и серебра.
«Все блюда из кубки для ста обедавших, — как пишет К.Адамс, — были из лучшего золота».
Пиры длились по многу часов. Так во время приема датского посла Якоба Ульфельдта подавали 65 перемен блюд. Для каждого – своя одежда (мясо заносили слуги в фиолетовых бархатных кафтанах, рыбу – в серебряных парчовых, вино – в красных шелковых, восточные фрукты – в золотых парчевых и так далее), а потом тяжелая парадная одежда сдавалась специальному боярину под расписку… При смене блюд скатерть уносили вместе с посудой. Под одной скатертью было еще пять. Торт в виде Кремля со стенами, башенками и храмами внутри из сахарного крема несли сразу 4 человека. Всего в этом зале обедало до 600 человек, не считая 2000 татар-воинов в других залах.
Вообще стремление удивить, поразить свойственно русскому характеру. Горький писал в повести «Фома Гордеев» о купцах, их залихватстве: «Утопил пять пароходов и еще десять утоплю…Не жалко…» Это что такое? Это русский характер…
Русский человек способен на широкий жест, на романтический поступок, даже зачастую вопреки здравому смыслу. Ему говорят его менеджеры:
«У тебя тут дырки и там, надо оборудование обновлять, платить страховки, закупать сырье, нужны деньги.»
А он им: «Деньги приходят и уходят, а что сделаешь от души, в памяти останется.»
Русский человек иногда думает не событийно, не ситуативным умом, а каким-то другим, возвышенным, мол: это все жизнь, это обыденно, а тут как бы взлетаешь, и я хочу это сделать, не знаю, почему. По принципу «бесполезное полезно». Рационального в жизни всегда много, и, делая что-то, всегда можно любое действие так просчитать, что окажется, что выгоднее можно сделать это иначе. Но некоторые поступки мы совершаем интуитивно, не зная, почему это сделали. Граф Николай Шереметьев, когда умерла Параша Жемчугова и завещала ему достроить приютный дом, он его достроил. Хотя было много более важных дел.
Русская нация – сложная, как многослойный пирог (когда за твоей спиной стоят десятки поколений твоих предков, и ты в себе все это носишь, переключаешься с уровня на уровень). Воспитана на обрядах. И прием гостей – древнейший не устаревающий обряд. Мы и стесняемся и смущаемся и краснеем, если что-то из традиций нам не удается соблюсти. Нам надо возвращать обрядность, многослойность нашей культуре. Не случайно наша экономика называлась многоукладной!
Многим кажется, что высокая миссия трапезы (а пир – высшая ее форма) это только для царей или каких-то вельмож, а к ним это вроде бы не имеет никакого отношения. На самом деле пиры есть у всех, даже просто, когда к нам приходят гости, и мы угощаем их чаем, это тоже пир, только маленький. И в нем тоже могут сложиться свои традиции:
кто-то, например, угощает гостей всегда одним и тем же творожным печеньем, домашней наливкой, сделанной по старинному семейному рецепту,
кто-то заваривает диковинный чай из семи (!) трав,
кто-то всегда достает из серванта изысканный редкий сервиз.
Каждая такая традиция – часть нашего «Я», нашего образа в глазах других, нашей духовности.
Зная, что пир – это обряд и театр, впору задуматься вот над чем: а какую роль играет в трапезе, в которой участвует, каждый из нас? Ведь сколько мы ходим в гости, сколько участвуем в разных пирах, но задумывались ли хоть раз, какую роль мы на них играем? Каждый из нас с детства неосознанно играет какую-то роль. Один – оптимист. Другой – пессимист и нытик. Третий – занятой, деловой. Четвертый – скоростной. Пятый – мямля. Шестой – тюфяк. Седьмой – чудак. А в трапезе кто я? Кравчий? Виночерпий? Пробующий? Гусляр? Или распорядитель?