Возмездие
Картина-торжество.
Это страшно, когда вдруг двоих на мгновение накрывает тьма. Оба ослеплены яростью борьбы, переполнены ненавистью друг к другу. К злобе одного примешивается торжество справедливой мести, а к ненависти другого – чувство вины. Но, если для одного ослепление пройдет и он вернется к привычному ритму жизни, то для другого тьма гнева может смениться тьмой небытия, Равнодушное железо пройдет сквозь его горло и ему уже будет все равно. А собравшиеся зрители ждут именно этого …
Похоже на то, что оба рыцаря уже так намучились, столько потратили сил, что потеряли представление о реальности… Победитель настолько остервенел, что меч в его руке превратился в лом… Какие там правила…
Современное проявление этой темы – оскорбленное чувство справедливости. Двое юношей влюблены в одну и ту же девушку. На весах чести – благородство и низость. Как правило, благородство, действуя открыто и честно, ставит себя в невыгодные условия. И низость, способная на все, зачастую торжествует. Клевета иногда страшнее кинжала. Кто победит?…
Вообще эта сцена – вечная, соперничество, в котором два постоянных персонажа: благородство и низость. Их статус характеризуют повязки, красная – цвета возмездия, и желтая – цвета коварства. На самом деле повязки – это шарфы прекрасных дам, честь которых обычно защищают, бьющиеся в поединке соперники. Художник воспользовался этим и сделал шарфы символом каждой из враждующих сторон.
Симпатия зрителей может быть и в пользу одного или другого. Но сейчас зрители хотят, чтобы свершилось справедливое возмездие, и порок был наказан. Сочувствия к поверженному у них нет, ведь то же самое могло бы произойти и с ними.
Сидящий верхом на своей жертве победитель медлит с ударом – слишком мало для удовлетворения его мести была бы простая смерть соперника. Ему хочется, чтобы тот взмолился о пощаде, унизился до просьб о милости, умолял бы сохранить ему жизнь.
«Говори, тварь, – кричит он поверженному, — что все это ложь! Ты уже почти перед Богом!» Слово «да» из уст побежденного врага стало бы более сладостным для его ушей, чем слово «нет», потому что тогда он с наслаждением и общим одобрением стоящих вокруг зрителей искромсал бы в капусту вора, укравшего его честь. Слово «нет» заставило бы отложить месть, чтобы найти новые доказательства. Да и сам он, не покарав сейчас соперника, как бы подписал акт капитуляции и покрыл бы весь свой род несмываемым позором.
…Нет, даже, если эти гнусные уста прохрипят «нет», то это будет так тихо, что кроме него этот звук никто не услышит. Так что он с наслаждением всадит сейчас свой меч прямо в горло этому клеветнику. И пусть посмеет хоть кто-нибудь его осудить!
Но враг еле слышно шипит «нет», и у мстителя замирает в воздухе рука. А ну как он покарает невиновного… Может быть, Бог попустил. А раз попустил, значит это божье дело, и кара должна быть за ним, за Богом то есть…
Вот почему уже не видно в его зависшей для удара руке того яростного дрожания, от которого, казалось, должен плавиться воздух. Вот почему и не ждешь, что сопровождаемая жутким выдохом ринется вниз рука с мечом, и все краски мира для лежащего станут сплошной мглой.
Впрочем, зрители в этот момент уже начинают делиться на два лагеря.
Одни кричат: «Добей его!».
Это просто любители хлеба и зрелищ, которые, уподобляясь зрителям римского Колизея, при случае всегда опускают руку большим пальцем вниз, требуя крови. Кровь пьянит их пресные сердца, создавая ощущение, что их жизнь не так уж и пресна. А раз так, значит, не так уж она и не удалась, как может показаться.
Или это логики, законники и схоласты. Им не кровь нужна, а справедливость. Если ложь будет безнаказанна, — возмущаются они, — куда же мы придем? Если никто не будет бояться возмездия, таких разведется, как звезд на небе…только успевай отлавливать! Нет, только смерть, причем, прилюдно, может остановить подобных, попирающих одну из десяти главных заповедей Господа – «не лги!»
Другие, и их всегда меньше, кричат: «Милости!»
Это гуманисты, которые были во все времена. Для них милость и есть высшая справедливость, потому что в основе прощения лежит жалость, в которой всегда есть частичка любви. А, если не будет на земле жалости, то откуда возьмется и любовь?