Встреча с Венецией
Картина- символ.
Венеция, пожалуй, как ни один город мира, представляет собой один огромный храм искусств. И почти каждый дом здесь может представлять летопись эпохи и быть одновременно и музеем, и концертным залом, как вот эта голубая барочная церковь Сан Стае (святого Евстахия), на Набережной святого Секста, возведенная в 1709 году швейцарским архитектором Доменико Росси. Известна она одним из лучших в Венеции органом, сопровождающим все концерты барочной музыки (Габриели, Фрескобальди, Шутца, Монтеверди, Вивальди, Альбинони) и коллекцией барочных картин известных художников, каждая из которых может украсить собой любую художественную галерею мира: например, «Мучение святого Варфоломея» Джованни Баттисты Тьеполо (1696-1770), «Святой Иаков, ведомый к месту казни» Джованни Батисты Пьяццетты (1697-1768) или «Освобождение святого Петра из темницы» Себастьяно Риччи (1728). Этот город похож на одну большую декорацию фильма к фильму о любви.
Знакомство с Венецией каждый может начать с чего-то своего, что вас взволновало, что вы полюбили. Кто-то – через мокрые стены и косой дождь, кто-то – через девушку, кормящую голубей на площади Сан-Марко, кто-то – через звездное небо над Венецией, помогающее ориентироваться в ночном городе-лабиринте.
Художник увидел романтическую Венецию без туристов и голубей возле церкви Сан-Стае – ратуши, музея, картинной галереи и концертного зала в одном лице. Потому что Венеция именно такая, многоликая и многокрасочная, сосредоточение шедевров разных эпох. Для сравнения: Санкт-Петербургу с его обилием музеев, концертных и выставочных залов, который тоже может казаться одним большим музеем, чуть более 300 лет, а Венеции – почти 1500!
«Почему мне захотелось посадить влюбленных именно перед этой церковью? – говорит художник, — Потому что она похожа на древнегреческий храм, а Древняя Греция – это воспевание радостей жизни, сплошной гимн любви. Капителий, колонны, завитки на светлом храме – это как белое свадебное платье невесты и ее фата, как кружева, розочки, нежные атласные ленты. Это как ложе новобрачных. Какая девушка не мечтает о романтической любви? Например, об огромной средневековой кованой кровати с колоннами, с играющими на ветру занавесками, или о ложе с балдахином, тяжелыми кистями и трехметровым меховым лисьим одеялом …
Многие, побывав в Венеции, говорят: «Это путешествие-мечта!» Может быть, из-за церквей, похожих на греческие храмы, или из-за домов, похожих на дворцы…Счастливым считают того, кто реализовал детские мечты. Мечтает же наш русский человек, как только у него появляются приличные деньги, о своем собственном доме-рае, с высокими потолками, просторными комнатами, огромными окнами…Такие дома были раньше в России в дворянских усадьбах и домов купцов первой гильдии. Кто-то уже и сейчас может осуществить такую мечту – возродить родовое гнездо. То есть это – мечта об идеале. А любовь – это ведь тоже идеал, когда мы в начале своих желаний, мыслями парим в облаках, а для парения нужно много пространства. История любви Ромео и Джульетты, между прочим, тоже разворачивалась в домах- дворцах, похожих на венецианские.
Почему слово «барокко» часто звучит в сочетании со словом «Венеция»? Потому что Венеция причудлива, изысканна, роскошна и пышна, а барокко – это причудливость, изысканность, роскошь и пышность форм в архитектуре, музыке, живописи, ювелирном деле, других видах искусства.
Почти каждый дом в Венеции (тем более, если это дворец) напоминает о барокко, если не целиком, то какими-то отдельными частями, деталями или украшениями (колонны, фризы, капители, балконы с выгнутыми ребрами, арки над окнами и пролетами, ажурные ворота, скульптуры, барельефы, наличники, орнаменты, гербы). А мосты? А фонари? А ограды? А гондолы, горделиво качающиеся на венецианских водах, разве их изысканно изогнутые носы не напоминают лебединые шеи? А фигурки оленей, орлов, коней, львов или сказочных диковинных зверей, у каждой гондолы — свой зоосимвол? А гондольеры с их гордой осанкой, стоящие в картинной, чуть небрежной позе и еще умудряющиеся при этом грести? Даже движение весла, которым орудует гондольер, разве оно не напоминает взмах крыла птицы?
Венеция иногда утомляет и даже подавляет – настолько обильны и пышны формы, ярки и причудливы краски и запахи. Вот почему попавший в Венецию в начале прошлого века русский художник Кузьма Петров-Водкин (1879-1939) пометил в своем путевом дневнике: «Нельзя описать это невероятное, неестественное, перегруженное декоративной роскошью жительство на сваях. Я, материковый дикарь, растерялся, я бы нырнул в лес, чтоб передохнуть от этого наваждения. Оно забирает сразу. От него — сладко, ароматно, чувственно…»
Но она же и вдохновляет. Венецию недаром называют родиной живописного восприятия мира – обилие воды и отсюда постоянная повышенная влажность смягчает все краски, придает им нежность, очеловечивает, подобно тому, как слезы увлажняют глаза и усиливают обаяние. Утром, днем, вечером и ночью Венеция все время разная – так преображает ее вода. Мягкость и обтекаемость форм венецианской барочной архитектуры можно объяснить тем, что вода здесь насыщает воздух, искривляя пространство, придавая ему текучесть. И в то же время вода, имея память, помнит всех влюбленных, которые сюда когда-либо проезжали.
Венеция может казаться золотистой и даже золотой, если вы окажетесь в центре, у дворца дожей и площади Сан-Марко. Там, на Гранд-Канале, на протяжении столетий проводятся все праздники и торжества города, в том числе и главный – символическое обручение Венеции с дожем. Там Венеция видится приезжим «зрелой, богатой, роскошной, светозарной, праздничной». А здесь, около церкви Сан-Стае, она может открыться и с неожиданной стороны — покажется скромной, небесно-голубой (как на полотнах Веронезе), юношеской, как эти целующиеся. И, если на Гранд-Канале звучание Венеции подобно духовым и литаврам, то здесь может показаться, что поет скрипка или флейта.
Приезжие фотографы очень любят снимать бриколы, толстые деревянные сваи, или палины, тонкие деревянные шесты, торчащие в Венеции везде: и в лагуне (что сразу бросается в глаза приезжим), и на Гранд-канале, и в каналах по всему городу. Им, видимо, кажется, что этим черным сваям и шестам лет 500 (аж почернели от времени!), и к какой-то из них вполне могла причаливать гондола с Тицианом или Веронезе. На самом деле каждые 20 лет сваи и шесты меняют – увы, море съедает древесину. А если сделать их из бетона, металла или пластика? Оказывается, нельзя – проверяли: Венеция сразу утрачивает часть своего неповторимого налета старины, простоты и наивности Средневековья. Такой шест похож на весло гондольера …Как и пеньковая веревка, которой привязывают гондолу к такому шесту…Почему нам так нравятся старые колодцы в деревнях…Потому что это древность…Сейчас, когда мир становится все более искусственным, все больше мы начинаем ценить настоящие естественные вещи…Когда их видишь, хочется их потрогать. Взять, например, у гондольера конец грубой, мокрой пеньковой веревки и самому привязать ее к такому вот деревянному шесту, почувствовав то, что чувствовали венецианцы сто, двести, триста лет назад…
Ступеньки, ведущие в дом прямо из воды – это тоже Венеция, яркая незабываемая краска ее палитры. Поднимаясь по ступенькам из воды, мы объединяемся как бы со всей природой, тоже вышедшей из воды. Жизнь поднималась из воды, усложняясь и совершенствуясь, пока не стала человеком. А здесь этот путь ведет в храм. Чем не символ эволюции, всеобщего развития вообще!? Из воды – к духу, к Богу! А любовь – это механизм, через который все и происходит. Непросто, иногда через страдания. Но, чем труднее нам дается любовь, тем больше мы ее ценим.
Как у поэта Николая Гумилева:
«Прекрасно в нас влюбленное вино,
И хлеб, который в печь для нас садится,
И женщина, которою дано,
Измучившись, нам насладиться!»